О жизни и творчестве Книги Фотографии Сайт Театра Комедии Для читателей

Мы попытались собрать здесь все произведения Евгения Шварца — от ранних стихотворных опытов до поздних пьес. Получилось это только отчасти. Но работа будет продолжена. В планах — пополнение коллекции пьес, публикация дневников Шварца и работ для журнала «Чиж» и «Еж».

Ищу шустрого, желательно молодого помощника любого пола в городе Санкт-Петербург, который захотел бы заниматься со мной сайтом Евгения Шварца. Материалов много — работа стоит! Условия обсуждаемы. Пишите sms (всё равно не дозвонитесь!) на +7 (911) 927-94-92 и письма на aki@komedia.ru. (Дарья Пичугина, местный админ)

Пьесы | Рассказы и повести | Киносценарии | Стихи | Библиография (пьесы и киносценарии)

Страница 1
Страница 2
Страница 3

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Контора домохозяйства № 263. Два часа ночи. Воздушная тревога продолжается. Метроном все стучит, но только вдвое быстрее, лихорадочно. У печки сидят Нюся и Оля. Входит лениво, не спеша Шурик.

Шурик. Как может она стоять так неподвижно?

Нюся. Кто?

Шурик. Васильева. Приезжая, которая ищет дочку.

Оля. А где она?

Шурик. На углу. То бродила, бродила, а теперь стоит на улице.

Нюся. Сейчас ровно два. Это значит уже четыре с половиной часа тревога.

Оля. Да. А она все на ногах.

Нюся. Ждет свою дочку.

Шурик. Что бы придумать такое, а?

Нюся. Например?

Шурик. Управхоз посты сейчас обходит. Проволоку бы найти. У меня есть от антенны провод. Протянуть бы, чтобы Иваненков шлепнулся.

Оля. Осел.

Нюся. Я думала, он о тетке приезжей беспокоится. Хочет придумать, как ее утешить, а у него только одно на уме.

Нюся. Читал, читал! Мы знаем, что ты много читаешь. А из меня ничего не выйдет.

Шурик. Почему это вдруг?

Нюся. А что из меня может выйти? Все слоняюсь из угла в угол или бегаю по лестницам.

Оля. Мы сами не знали, как мы хорошо жили.

Звонит телефон.

Нюся. Шурик, подойди.

Шурик. Только что я согрелся.

Нюся. Подойди, я боюсь.

Шурик. Чего?

Нюся. А вдруг опять никто не ответит?

Шурик. Скажите пожалуйста, какой ужас. (Подходит к телефону.) Вас слушают. А? Громче?

Нюся. Не отвечает?

Шурик. Алло! Алло!

Оля. Опять кто-то шепчет, или плачет?

Шурик. Ничего не могу понять.

Оля. Повесь скорее трубку.

Шурик вешает трубку.

Нюся. Четвертый раз кто-то звонит и плачет тихонечко. Кто это?

Оля. Ночью что угодно полезет в голову.

Шурик. Покойнички звонят?

Оля. Замолчи!

Нюся. Слушайте! А вдруг это кто-нибудь из нашего дома сошел с ума. Шепчет у трубки, шепчет, плачет, плачет, а потом приползет тихонько в контору.

Оля. Не надо, Нюся.

Нюся. Приползет тихо, да как подымется вот там возле шкафа!

Оля. Не надо.

Шурик. Ах, страсти какие!

Оля. А ноги подобрал! Ну, Нюся? Что же замолчала? Нюся, говори. Я люблю, когда страшное рассказывают, Нюся!

Нюся. Не хочу я больше рассказывать.

Оля. Почему? Жалко тебе, что ли?

Нюся. Сама же ты говорила — не надо.

Оля. Это я просто так, от удовольствия. Рассказывай! Так приятно.

Нюся. И без страшных рассказов страшно.

Оля. Не страшно, а тоскливо.

Нюся. Все равно.

Шурик. Я видел во сне, что спускаюсь по лестнице. И пробежал я мимо выхода на улицу. Но остановиться не могу. А лестница не кончается, уходит все глубже и глубже под землю. Я бегу, дверей кругом никаких нет… (Лихо.) Вот, думаю, чтоб ты издохла, окаянная лестница.

Оля. А потом что?

Шурик. Проснулся.

Оля. Плохой сон. Тебе грустно, Шурик?

Шурик. Не!

Оля. Шурик, ты все-таки обалдуй, хоть и читал много.

Шурик. А почему?

Оля. Ты как-то не все понимаешь.

Шурик. Например?

Оля. Не знаю. Вот сегодня на Съезжинской разбило дом.

Шурик. Ну и что?

Оля. Там сидели, — может быть, так же возле печки ребята. А где они теперь?

Шурик. Брось!

Оля. Нет, ты не все понимаешь!

Шурик. Зачем ты хочешь, чтобы человек скулил? У меня пострашнее в жизни бывали дела, да я молчал.

Оля. Нет, ты не все понимаешь.

Шурик. Все понимать — это значит с ума сойти.

Нюся. Ну, ладно. Надоели вы мне. Никто ничего не понимает, кроме меня. Оля, давай в мячик играть. (Достает из кармана шубы мячик.)

Оля. Откуда он у тебя?

Нюся. Искала сегодня в комоде чулки. Смотрю, лежит, в папиросную бумагу завернутый, старый приятель. Я чуть не заплакала, так все припомнилось: школа, садик.

Оля. В садике зенитки стоят.

Нюся. Мне бабушка подарила этот мячик, когда я во второй класс перешла. А потом сама его и припрятала. Она ужасно свои подарки любит. Сыграем в трешки?

Оля. Давай, все равно.

Весь дальнейший диалог идет на игре в мяч.

Нюся (бросает мяч). Оля, тебе грустно?

Оля (отбивая мяч). Грустно.

Нюся. Оля, ты бедняжка?

Оля. Бедняжка.

Нюся. А где Валя Карпова?

Оля. В Иркутске.

Нюся. А где Мая Горленко?

Оля (отбивая мяч головой). В Ташкенте.

Нюся. А где Вася Мельников?

Оля. Не пишет.

Нюся. А где Маша Голдина?

Оля. Пропала.

Нюся. А мы их увидим?

Оля (бросая мяч через плечо). Не знаю.

Нюся. Тебе умереть хочется?

Оля. Ни капельки.

Нюся. А бомбы это знают?

Оля. Им все равно.

Нюся. А чего тебе, Оля, хочется?

Оля. К маме на ручки. (Ревет, роняя мяч.) Дура, чего ты меня расстраиваешь!

Нюся. Ну, Оля, ну, Олечка, ну не надо. Ты сядь, сядь. Ну хочешь, я тебе что-нибудь страшное расскажу? А? Слушай. Слушаешь? Ну, вот и хорошо. Вот, значит, Олечка, сошел с ума один жилец из нашего дома. Ладно. Сошел он с ума и думает: дай-ка я всех в доме загублю, чтобы они меня боялись. Он не в квартире сошел с ума, а на службе. В учреждении. Ползет сумасшедший к дому, и такое у него, Олечка, нетерпение. Он даже воет. Пальцы ломает.

Оля. Ой, не надо.

Нюся. Такое нетерпение! Сейчас я, думает, со всеми вами расправлюсь! А они, ты знаешь, страшно сильные, сумасшедшие-то. И от нетерпения звонит он из всех телефонов по дороге. Звонит, а сказать ничего не может, только шепчет: береги-и-и-тесь, ваш ко-о-о-нец иде-ет!

Оля. Ой, не надо!

Нюся. Береги-и-и-тесь, ваш ко-о-о-нец иде-е-ет! Хорошо! И вот дополз он до нашего дома. Так.

Дверь с грохотом распахивается, и кто-то закутанный пробует войти, но не может и тихо опускается на пол на пороге комнаты. Девочки замерли в ужасе.

Шурик. Кто это? Вам кого нужно?

Оля. Нюся.

Нюся. Это женщина.

Закутанная женщина поднимается медленно. Опускает платок. Молодое, очень бледнoе лицо. Глаза полузакрыты.

Женщина. Ребята, помогите.

Нюся. Что такое с вами?

Женщина. Заболела. Помогите до квартиры дойти. (Опускается на стул.)

Оля. А что такое с вами? Где вы живете?

Женщина. Не могу вспомнить.

Нюся. Вы из нашего дома?

Женщина. Не знаю. Ой, как у меня сердце колотится. Слышите? Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Оля. Это радио стучит.

Женщина. Нет, это от температуры.

Нюся. Гражданка, гражданка! Она в обмороке… Держите ее! Она упадет сейчас! Шурик! Беги найди управхоза и кого-нибудь из санзвена!

Шурик убегает.

Смотри, какая голова у нее горячая!

Оля. А пальцы — как лед.

Нюся. Ты ее не знаешь?

Оля. Нет, по-моему, не знаю. А вдруг это она, которую ждет мать.

Нюся. А вдруг она умирает?

Оля. Гражданка, гражданка!

Нюся. Держи крепко. Бежит кто-то!

Шурик вбегает.

Шурик. Не хотят верить мне. Идите вы.

Оля. Кто не хочет верить?

Шурик. Никто. Думают, я разыгрываю.

Оля. Допрыгался! Тут женщина умирает, а он не может объяснить.

Шурик. Я объяснял!

Оля. Смотри, я пульс не могу найти! Честное слово, не могу найти… Нет, вот он. Но все равно ей очень плохо, дурак ты…

Шурик. А я-то чем виноват?

Распахивается дверь. Входит начальница санзвена Елена Осиповна Архангельская. Через плечо санитарная сумка.

Архангельская. Ну? Где она? Ах, так Соколов не соврал!

Шурик. Буду я врать…

Архангельская. Тише! Без грубостей. Помогите мне, Ан-типова и Лаврова. Так. Платок снимите. Соколов! Возле стенки складная койка. Быстро, без глупостей, возьми ее. Живо. Поставь там направо. Здесь теплее, чем в санпункте. Мы уложим ее здесь. Антипова! Возьми в сумочке нашатырный спирт. Не то! Ты суешь мне нашатырно-анисовые, корова. Тихо! Без грубостей! Гражданка! Гражданка!

Женщина (медленно поднимая голову). Который час?

Оля. Половина третьего.

Женщина. Мне три часа до смены.

Архангельская. Встаньте, милая. Встаньте, голубушка. Идите. Вот так. Антипова, Лаврова, берите ее под руки. Так. Вот сюда. Соколов, дай платок ее. Сверни. Аккуратно сверни. Положи ей под голову вместо подушки. Как ты кладешь, косолапый! Ноги ей уложите! Вы! Ладно. Ну что, ну что, милая?

Женщина. Который час?

Архангельская. Рано, рано еще! Лежите! Соколов. Вот тебе ключ. Беги ко мне на квартиру. Открой. В передней стоят ширмы. Понял?

Шурик. Конечно.

Архангельская. Без дерзостей. Возьми и принеси сюда. Только скорей!

Шурик. Одна нога здесь, другая там.

Архангельская. Это не острота, а ослота. Ты не остришь, а ослишь.

Шурик убегает.

Антипова! Возьми тот столик. Осторожно, аккуратно.

Оля. Я осторожно.

Архангельская. По лестнице они летают как птички, а тут — как медведи.

Оля. Мы стараемся, Елена Осиповна.

Архангельская. Не ори! Давай сюда… Так… Графин с письменного стола, Лаврова. Ставь на столик. Не греми. Хорошо!

Входит Ольга Петровна.

Ольга Петровна. Ну вот, я все посты обошла с Иваненковым…

Архангельская. Тссс!

Ольга Петровна (понизив голос). Теперь отдохнуть сяду. Вот и села. А почему надо тише, Елена Осиповна?

Архангельская. Здесь больная.

Ольга Петровна. Кто заболел?

Архангельская. Сначала надо привести человека в чувство, Ольга Петровна, а потом анкеты заполнять.

Ольга Петровна. Я думала, это кто-нибудь из знакомых.

Архангельская. Тише, говорите!

Ольга Петровна (тихо). Я думала, это кто-нибудь из знакомых.

Архангельская. Нет.

Вбегает Шурик c ширмой.

Почему так долго, Соколов?

Шурик. Домработница ваша не давала ширму. Говорит: этак она все перетащит в санзвено.

Архангельская. Ставь сюда ширму. Вот. Готово.

Шурик. Как вы наладили все скоро! Прямо как госпиталь. Архангельская. Без подхалимства, пожалуйста. Такой мальчик — и уже подхалим.

Шурик. А зачем мне перед вами подхалимничать?

Архангельская. Без хамства, пожалуйста! Тихо! Не беспокой больную. Выпейте, милая, это.

Женщина. Который час?

Архангельская. Выпейте, выпейте и лежите себе… (Выходит из-за ширмы.) Над чем вы смеетесь, Ольга Петровна?

Ольга Петровна. Я не смеюсь, Елена Осиповна! Я улыбаюсь.

Архангельская. Не ощущаю разницы.

Ольга Петровна. А это время для меня самое лучшее, Елена Осиповна! За день набегаешься, настрадаешься, надрожишься, растревожишься, и вот ночью, слава богу, на голову находит туман.

Архангельская. Какой туман?

Ольга Петровна. Сон. Все мне чудится, чудится…

Архангельская. Галлюцинация?

Ольга Петровна. Нет, зачем. Просто сон. Вот, например, чудится мне, будто там за дверью ждет сестренка меня. Маша. Молоденькая, как прежде. И пойдем мы с нею сейчас на речку, в купальню.

Архангельская. На речке сейчас лед, лед, Ольга Петровна. Учтите — лед!

Ольга Петровна. А мне чудится мирное время, лето, дорожка через рощу, пирожки…

Быстро входит Иваненков.

Иваненков. Опять где-то кружит подлец. Кружит над городом.

Архангельская. Будьте любезны не шуметь.

Иваненков. А что такое?

Архангельская. Здесь больная.

Иваненков. Знаете, кого стукнуло в начале тревоги, когда наш дом качало? Алексей Алексеевича!

Ольга Петровна. Кто это?

Иваненков. Управхоз домохозяйства двести шестьдесят. Вы его помните, он прибегал у меня керосин занимать для летучих мышей. Такой оратор, такой активист был, бедняга. По квартплате на первом месте был он.

Ольга Петровна. И вот убило его?

Иваненков. Нет, жив. А от дома одни кирпичи остались… Только прошлым летом провел Алексей образцовый капитальный ремонт. Сколько сил, сколько риску, сколько догадки, сколько души положил. Его даже премировать думали. А теперь лежит весь дом грудой. А управхоз возле стоит, за голову держится. Я ему говорю: бодрей, бодрей, Алеша, а он ни слова.

Ольга Петровна. Вы подумайте!

Иваненков. Жалко дом!

Архангельская. Людей жалко!

Иваненков. Жертв немного.

Нюся. Товарищ Иваненков!

Иваненков. В чем дело?

Оля. Мы хотели вас спросить.

Иваненков. Ну?

Оля (указывая на ширму). Там не дочка ее?

Иваненков. Чья? Ах, этой, Марфы Васильевой. (Заглядывает.) Не пойму, темно. Это вы, Дарья Степановна?

Шурик. Она, по-моему, не дышит.

Архангельская. Соколов, пошел вон отсюда. Ольга Петровна, позвоните в неотложную помощь!

Ольга Петровна. Елена Осиповна, извиняюсь, тревога, не ответят.

Иваненков. А черт тебя побери совсем! Она это, Дарья Степановна! Молчит… Шурик, беги за Марфой. Только осторожней, мягко ей скажи, дьявол!

Шурик. Я боюсь.

Архангельская. Соколов!

Шурик убегает.

Иваненков. Начальник санзвена! Что у вас за лицо! Докладывайте прямо, умирает она, или как это понимать?

Архангельская. Прочь! Все прочь из-за ширмы! Что я, терапевт? Почему именно я должна за все отвечать? Бутылки собирать — санзвено! Беседы проводить — санзвено! Акт составлять — санзвено! У больной пульс, как ниточка!

Шурик вбегает.

Шурик. Она идет сюда.

Иваненков. Сказал ей?

Шурик. Нет.

Иваненков. Как нет?

Шурик. Ее Лагутин уговорил отдохнуть. Ведет в контору. Раз она все равно идет сюда, вы ей сами и скажите.

Архангельская. Балда.

Ольга Петровна. Тише, тише, вот она.

Входят Лагутин и Марфа.

Лагутин. Здесь, Васильева, вам будет спокойно, уютно. Видите, печка горит, люди собрались, сочувствующие вам. А на улице жутко, одиноко. Садитесь.

Марфа. Да, я сяду. Ну, Ольга Петровна, не дождалась я дочки. Все глаза проглядела, сколько раз ошибалась. Вот вижу — она, она! Ее походка, ее платочек. Брошусь навстречу, а мне пропуск протягивают, думают — я дежурная. Проверяю. Что это вы на меня глядите так? Может, я щеки отморозила?

Оля. Нет! Нет!

Марфа. Ширма! Зачем, тут поставили ширмы? Что вы там прячете?

Архангельская. Будьте любезны, успокойтесь, я вам моментально все объясню. Ничего нет особенного, только будьте спокойны. Я сама так измучена, что не могу брать на себя лишнюю нагрузку.

Больная внезапно садится на койке.

Нюся. Ой! Ой! Она встает, встает! Гражданка, ваша мама здесь!

Марфа. Даша! (Бежит за ширмы. Обнимает дочь.)

Даша. Кто это? Кто вы?

Марфа. Это, я, Дашенька.

Даша. Кто?

Марфа. Это я! Мама!

Даша. Мне холодно, мама!

Марфа. Сейчас, сейчас укрою, родная. (Снимает шубу, укрывает дочь.)

Даша. Спасибо. Мама, у меня дела плохи. Так лихорадит, так лихорадит, сердце стучит, стучит на весь город — слышишь? Или это весь город так лихорадит? У города так сердце стучит?

Архангельская. Не разговаривайте. Лежите спокойно. Лаврова, дай стул. Не реви, коровища! Стул сюда! Садитесь, товарищ Васильева. У девочки вашей был обморок, глубокий, пульс почти не прослушивался, руки ледяные, и я не терапевт в конце концов, черт меня побери! Не толпитесь! Товарищ Иваненков! Лагутин! Выйдите вон. Сядьте там за столом. Соколов!

Шурик. Вот Соколов.

Архангельская. Не осли! Беги ко мне домой, возьми резиновый мешок для льда, набей снегом и назад. Живо!

Шурик. Есть живо!

Архангельская. Не хами.

Шурик убегает.

У нее температура, вероятно, больше сорока, я положу ей лед на голову.

Марфа. Лежи, Дашенька, лежи тихо.

Архангельская. Я буду тут же. Если что, позовите меня. (Выходит из-за ширмы, идет к столу.)

Ольга Петровна. Лучше ей?

Архангельская. Тише!

Ольга Петровна (шепотом). Извиняюсь, Елена Осиповна. Ей получше?

Архангельская. А я почем знаю?

Иваненков. Может быть, в квартиру ее отнести?

Архангельская. Не проявляйте инициативу там, где вас не спрашивают.

Иваненков. Да ведь я…

Архангельская. Тише!

Иваненков. Ну и характер!

Архангельская. Тише!

Тихо разговаривают за столом.

Даша. Я дома?

Марфа. Дома, милая.

Даша. А ты?

Марфа. А я с тобой.

Даша. А Коля?

Марфа. А он придет сейчас.

Даша. А Сережа?

Марфа. А за Сережей я пришла. Ты, милая, успокойся, отдышись. А потом скажи, где же он, Сережа, наш?

Даша. Он уехал.

Марфа. Уехал?

Даша. Давно.

Марфа. Как давно? Ведь у них выпуск сегодня.

Даша. Да. Днем. В три часа. Три часа — это, мамочка, очень давно было. Я с тех пор столько пережила! Я домой ползла.

Марфа. Как ползла?

Даша. Мамочка, я так себя жалела, так жалела! Утром чувствую — голова болит. Начальник приказал мне идти в медпункт. А там сказали, что у меня тридцать девять и пять… Идите, говорят, домой. А я к Сереже, через весь город, пешком. Выбежал Сережа ко мне…

Марфа. Какой он? А? Даша?

Даша. Веселый. А потом увидел меня, испугался и говорит: давай сейчас попрощаемся. Иди домой и ложись. У нас выпуск в три, а вечером нас отправляют. Или завтра утром? А? Он сказал завтра утром.

Марфа. Я побегу в школу.

Даша. Мамочка, не уходи. Я умру без тебя. Вышла я — и вот целый день иду… Заблудилась. Не помню ничего. А потом стало мне себя жалко, так жалко, так жалко! Как увижу автомат, так и звоню сюда, в контору, чтобы Коля вышел мне навстречу, помог. А сказать ничего не могу. Плачу у трубки. Ты не уйдешь?

Марфа. Лежи, лежи спокойно.

Даша. Дай мне руку. Мамочка! Как же ты попала сюда? Мама!

Марфа. Тише, тише, дочка.

Даша. Мама, откуда ты? Или мне это снится?

Марфа. Нет, моя родная, не снится.

Даша. Ты на самолете?

Марфа. Нет, нет, родная. Я потом тебе все расскажу. Тихо, тихо!

Влетает Шурик c пузырем для льда.

Архангельская. Почему так долго?

Шурик. Ваша домработница совершенно ненормальная старуха.

Архангельская. Выбирай выражения, обалдуй.

Шурик. Она мне чуть рукав не оторвала.

Архангельская. Не ври.

Шурик. Такой подняла крик! «Не отдам пузырь! Она скоро рояль в свое санзвено отнесет!» Хорошо, что я увидел пузырь на полке в ванной и схватил… Ваша ненормальная вцепилась в меня, но я вырвался.

Архангельская. Нахал! (Улыбаясь.) Что значит мальчишка! Довел дело до конца, молодец!

Шурик. Раз это нужно, я…

Архангельская. Без хвастовства! Не зазнавайся! Антипова, Лаврова, Соколов! Отправляйтесь отсюда. Сядьте там за дверью и никого не пускайте в контору. Скажите — здесь тяжелобольная.

Иваненков. Шурик, пойди в квартиру сороковую и девятнадцатую. Скажи, чтобы отправлялись, кто у них там в резерве, на чердак. Наших пожарных надо сменить!

Шурик. Пожарные не сменятся.

Иваненков. То есть, как это не сменятся?

Шурик. Не уйдут. У них там весело. Домработница Лянгертов танцевала так, что снизу пришли просить ее отдохнуть, а то штукатурка валится. А теперь все пожарники и Тамара Петровна сидят и поют.

Иваненков. Ладно. Делай что сказано. Иди, иди!

Нюся, Оля, Шурик уходят. Архангельская кладет мешок со снегом на лоб больной.

Архангельская. Вот так, милая. Так будет вам легче. Так, так.

Даша. Спасибо.

Архангельская. Она ровнее стала дышать. Ничего. Ничего. Все обойдется.

Марфа. Доченька, лучше тебе?

Даша. Гораздо лучше. Совсем хорошо.

Архангельская. Ну вот и ладно. (Подходит на цыпочках к столу.) Тише!

Марфа. Дашенька, а где помещается Сережина школа?

Даша. Ох, мамочка, далеко!

Марфа. Голубчик мой, доченька моя, тут за тобой посмотрят. Видишь, какая заботливая женщина начальница санзвена. Распорядительная такая, отгородила тебя, устроила, как в комнате, крошечка. Позволь мне уйти!

Даша. А куда, мамочка?

Марфа. Сережу из школы взять.

Даша. Ведь его не отдадут.

Марфа. Отдадут.

Даша. Нет, мамочка.

Марфа. У меня все бумаги с собой. Там все сказано: и про документы и про все. Дашенька, дочка моя родная! Ты разумная, и старшие братья у тебя самостоятельные мальчики. А Сережа на фронте пропадет… Надо же мне хоть кого-нибудь себе оставить!

Даша. Ты, мамочка, минуточку только помолчи. У меня от каждого твоего слова как гвоздики вонзаются в голову.

Марфа. Хорошо, хорошо.

Даша. Минуточку только.

Марфа. Молчу, родная, молчу.

Иваненков. Ох, как спина болит!

Архангельская. Продуло. Прострел.

Иваненков. Нет. Это я после могилы окаянной не могу согнуться.

Архангельская. Вы в могиле лежали?

Иваненков. Стоял. Сегодня на кладбище. Нет, товарищи, на свете народа хуже могильщиков. Давай ему, грабителю, сто грамм хлеба, иначе он не желает мерзлую землю рыть.

Ольга Петровна. Вы подумайте!

Иваненков. А разве я мог бросить Михаила без погребения? Такой был дворник, какого во всем районе нет. Мало ли мы с ним пережили? Ну и схватил я лом.

Ольга Петровна. Ох, мамочки!

Иваненков. И давай землю рубить. Только когда по пояс уже стоял в могиле, нашлись люди, незнакомые, пришедшие своих близких похоронить. Один дядя моих лет, седоватый, другой совсем молодой парень. Взяли они молча лопаты и помогли.

Ольга Петровна. Есть все-таки сочувствующие люди!

Иваненков. А зарывать могильщики явились. Торопятся как на пожар. Племянница Михаила плачет, прощается с покойником, а могильщик ей: «Гражданка, или плакать, или дело делать».

Ольга Петровна. Боже мой! Боже мой! Когда же все это кончится!

Архангельская. Не распускайтесь, пожалуйста! И без этих проклятых вопросов тошно.

Лагутин. Тише! Слышите?

В наступившей тишине явственно слышно жужжание фашистского самолета.

Иваненков. Опять над нами кружится, людоед чертов.

Ольга Петровна. Почему зенитки молчат?

Архангельская. Чтобы не обнаружить себя.

Лагутин. Ненавижу дураков.

Архангельская. О ком это вы изволите говорить?

Лагутин. О нем. О фашисте. Ох, если бы это летала над нами смерть на бледном коне! Страшно это — но красиво! Ох, если бы это чудовище носилось над городом, змей холоднокровный, дикий, — нет, дурак мальчишка над нами висит аккуратный, застегнутый, подтянутый. Что ты изменишь в ходе войны, если, скажем, сейчас Ольгу Петровну разорвешь? О, как это страшно и глупо! Страшно и глупо!

Иваненков. Ого! Над нашим домом разворачивается. Как бы не сбросил. А ну потише!

Жужжание самолета слышится явственнее.

Даша. Мамочка, ты знаешь, что я замуж вышла?

Марфа. Знаю.

Даша (смеется). Ох, мамочка, как я ему долго крутила голову. Он ждал, ждал, терпел, терпел, а добился все-таки своего. А я рада.

Марфа. Тише, девочка, тише. Отдохни, а потом мне с тобой поговорить надо.

Даша. Я отдыхаю. Дело так было, мамочка. Мы пошли с ним в кино. И возле самой уже кассы я говорю ему: «До свидания, Коля!» — «Что? Почему?» — «Не хочется мне в кино с вами, — отвечаю.— Скучно». А он мне: «Я всю неделю этого вечера ждал, Даша». А я отвечаю: «А у меня другие планы на сегодняшний вечер». И ушла. И так мне тоскливо стало. И вышла я из дому через час. Иду мимо его квартиры. Он ведь в самом первом этаже жил, мамочка. И заглянула к нему в окно. Сидит он такой бледный, лицо невеселое, задумчивое… И все пошло на лад с этого вечера. (Смеется.) Мамочка, ты даже представить себе не можешь, какой это особенный человек. Его все любят. И уважают его на работе как! Позвонишь на завод. Там спросят сначала неприветливо: «Вам кого?» А когда узнают, что Колю, сразу ласково отвечают: «Пожалуйста, пожалуйста».

Марфа. В чем же я виновата, в чем я виновата, не могу понять! Нет, я чего-то не сделала, я куда-то опоздала!

Даша. Ты о чем, мамочка?

Марфа. О том, что если дело плохо, это, значит, я в чем-то виновата.

Даша. Не надо, мамочка, так говорить. От таких слов у меня опять в голове все мешается.

Марфа. Дашенька моя дорогая, прости, что я тебя мучаю. Скажи мне только два слова. Улицу да номер дома. Адрес мне дай Сережиной школы. Слышишь? Даша! Дашенька! Ты спишь? Или тебе худо опять?

Очень явственный вой мотора.

Иваненков (встает). Ох, паразит чертов!

Вбегает Шурик.

Шурик. Дядя Паша! Через канал напротив он целую кассету зажигательных бросил!

Лагутин. Надо мне опять на крышу идти.

Шурик. Так все и осветилось. Как днем.

Иваненков. Резерв на чердаки отправился?

Шурик. Сейчас все выползли.

Иваненков. Идем!

Шурик, Лагутин и Иваненков уходят.

Архангельская. Ну и домик у нас! С одной стороны, музей, с другой — два госпиталя! Все время над нами кружат. (Надевает через плечо санитарную сумку, идет за ширму.) Ну, как больная?

Марфа. Не могу понять.

Архангельская. Мне надо на пост к воротам. Я вернусь при первой возможности. (Уходит.)

Ольга Петровна. Уснула дочка? Вы усните тоже.

Марфа. Как я могу уснуть? Что ты говоришь, опомнись!

Ольга Петровна. Я вот что скажу вам, товарищ Васильева, вашей дочке я утром гомеопата приведу. Побегу за ним еще до света, и он придет. Он такой отзывчивый, прямо святой, если его только не разбомбило. Даст он две-три крупиночки — и готово дело. Он одной девушке, совсем убогая была, так помог, что мать ему руки целовала. Ты успокойся, товарищ Васильева! Гомеопатия — это расчудесное дело. До свидания, голубка. (Уходит.)

Марфа. Дашенька! Даша! Дочка! Дочь!

Даша. Что, мамочка?

Марфа. Заговорила, слава тебе, господи!

Даша. Я, мамочка, умираю.

Марфа. Даша! Доченька!

Даша. Умираю. Некогда мне. У нас такое срочное задание на заводе, а ничего все-таки не поделаешь. Придется мне умереть, не уходи!

Марфа. Я за докторшей.

Даша. Ничему она теперь не может помочь. Не уходи.

Марфа. Доктора надо найти.

Даша. Я хорошо себя буду вести, только не оставляй меня одну. Сядь здесь, как сидела.

Марфа. Но ведь надо же, милая, сделать что-нибудь, помочь тебе.

Даша. Мне уже нельзя помочь. Нет, нет, не хмурься. Слушай, что я тебе скажу. Сядь, вот так. Доктора тебе не найти. А начальница санзвена… Взгляни: нет ее?

Марфа. Нет, дочка, никого. Мы одни с тобой.

Даша (понизив голос). А начальница санзвена мало что понимает. Она ведь только курсы ГСО прошла. Она, мамочка, музыкантша. Слышишь?

Марфа. Да.

Даша. Пианистка. От этого у нее и характер сердитый такой.

Марфа. Ты молчи, тебе трудно говорить.

Даша. Что ты, мамочка, наоборот, очень легко. Слова сами так и прыгают… О чем я? Ах, да… Она пианистка, а играть ей совсем некогда теперь. Она, мамочка, вся ушла в работу по санзвену, по дому. Когда фугаска тут рядом разорвалась, она знаешь что схватила и вынесла из квартиры?

Марфа. Не, знаю, милая.

Даша. Домработница ее рассказывала. Ну, угадай, что она спасала?

Марфа. Не берусь.

Даша. Список дежурств по группе ПВО. (Смеется.) Она эти списки сама всегда составляет. Она очень горячая в работе, только такой деспот! Ее все боятся. Но разве она меня спасет!

Марфа. Тихо, тихо, милая.

Даша. Но болеть все-таки приятно. Знаешь, почему? Есть совсем не хочется.

Марфа. Я, голубка, тебе и Сереже сало несла и сухарей.

Даша. Спасибо, мамочка.

Марфа. Но только я их отдала.

Даша. Расскажи, кому?

Марфа. Партизану. Фининспектор Дзержинского района он был, а теперь вот сражается…

Даша. Ну, мамочка, говори, пожалуйста, говори.

Марфа. Ну что же говорить-то. Встретились мы с ним в лесу. Шел он, милая, после глубокой разведки, идти еще долго… А он ослабел. Не могла я на это смотреть. Накормила его.

Даша. Он обрадовался?

Марфа. Да.

Даша. Ну, а как все-таки? Что он говорил?

Марфа. Стоим мы в чаще. Кругом так тихо, так тихо, как в мирное время. А он все объясняет, все объясняет, какая я мол, сознательная женщина. Я хотела сначала только половину ему отдать. А потом подумала: Сережа в школе, Дашенька на военном заводе… Их там кормят… Я, девочка, уставши была, заплакала, и все ему в сумку положила, все запасы. Когда он еще к своим-то доберется?

Даша. Ты у нас добрая. Как хорошо, что ты пришла! Ну, говори. Говори еще.

Марфа. А потом пошла дальше. Иду, о вас думаю. Всю дорогу я о вас думала: что вы мне скажете, что я вам скажу. И, как всегда, вышло не так, как ждешь.

Даша. Ну, говори, говори!

Марфа. Что же говорить-то мне, дочка?

Даша. Что-нибудь интересное. Отвлекай меня, отвлекай. А то я опять вспомню. У меня, мамочка, в Лавровом переулке все вещи погибли. Я на прошлой неделе блузку сама себе сшила; шила — устала. И теперь у меня все перемешивается блузка па кнопочках и…

Марфа. Молчи, молчи, родная.

Даша. Тогда ты говори, скорей, скорей отвлекай меня! Я знаю, у тебя нас четверо детей, но ты сегодня одной мной займись, мной. Говори! Скорей!

Марфа. Шла я шла, шла я, шла, орудия гудят, спи, моя хорошая, пулеметы стучат, раненых ведут, а я все шагаю. Встретится патруль, сведет меня в штаб, я все там толковенько объясню, кто я, куда и зачем — и шагаю дальше. Спи, моя родная, мама с тобою. Нельзя так говорить: четверо детей. Надо так говорить: три единственных сына, одна единственная дочка. Спи, моя единственная, спи. Иду я через озеро, а сама думаю: далеко-далеко, за лесами, за горами мои детки живут, они маму не ждут, а она к ним бежит. Даша, моя родная, дыши поглубже. Иду я через озеро, сумерки все темней, я на компас смотрю, как меня капитан научил, а компас светится. Далеко-далеко, по компасу на юго-востоке, пожар горит, ракета взлетит и растает, взлетит и растает, а я все иду, иду. Спи, моя хорошая. Дашенька! Спишь? Лед кругом, лед, а я шагаю, ко всему готовая. Все беды — сестры, все унылые, все тоскливые, а мы их прогоним, крошечка, прогоним. И немец сбежит, и голод забудется, и дома встанут, и поля оживут, и дети народятся — все будет славно, только ты дыши, дыши, маленькая. Зачем так неслышно лежать, маму пугать? Даша? Даша?

Вбегает Ольга Петровна.

Ольга Петровна. Вот я и прибежала. Он там, негодяй, зачем-то осветительные ракеты сбросил. Сейчас, наверное, бомбить начнет. Светло как днем! А я стану сейчас у печечки. Вот и стала. Погреюсь — и на пост. А то он, подлец, до утра не отпустит. Ведь неудобно будет уйти, когда он, подлец, уже начнет бомбить. А у меня так пальцы зашлись, в особенности мизинчики… Товарищ Васильева? Вы что там, уснули?

Марфа. Она не дышит.

Ольга Петровна. Кто не дышит, почему не дышит? Разве это можно не дышать?

Марфа. Не дышит она. Дочка моя.

Ольга Петровна (мечется). Как же так? Это я не знаю, как назвать! (Кричит.) Шурик! Шурик!

Входит Шурик.

Шурик. Вот он, Шурик!

Ольга Петровна. Беги бегом за Еленой Осиповной. Больной плохо!

Шурик исчезает.

Товарищ Васильева! Это у нее, наверное, опять глубокий обморок. Я бы сама посмотрела, да не смею. Ты держись. Ты крепче держись! И вот что скажу тебе в утешение: всем очень туго приходится! В какую квартиру ни зайди — везде проклятый фашист дел наделал. Моя дочка где? Отрезана. А внучка пяти лет осталась у меня. Она спрашивает: бабушка, это правда, или это мне приснилось, что вы когда-то меня уговаривали кушать? Тает моя внучка. Это красиво? У меня от этого весь день мысли так и прыгают, так и прыгают. А я держусь. Вот на пост пойду сейчас. Ты держись! Держись, как все.

Быстро входят Архангельская и Лагутин. Пробуют войти и Оля, Шурик, Нюся.

Архангельская. Соколов, назад! Не входить! Никого не пускать! Закрыть двери!

Ребята исчезают.

Что случилось?

Ольга Петровна. Извиняюсь, товарищ Архангельская, больной очень худо.

Архангельская. Без паники! Больная! Больная, вы меня слышите? А? Уйдите все! И вы, мать, уйдите. Дайте мне спокойно рассмотреть в чем дело. Прочь, прочь! Пошевеливайтесь!

Все, кроме Архангельской, выходят из-за ширмы.

Ольга Петровна. Идем, гoлубка, идем. Ничего! Она быстрая. Она разом все там уладит, уладит. Слышишь? Товарищ Васильева!

Марфа. Да.

Лагутин. Марфа, Марфа! Ты верь! Еще денек-другой подождем — и разлетится кольцо, и хлынут к нам лучшие люди всей страны, станут нас хвалить, восхищаться. Подойдут к управхозу Иваненкову. Это ничего, скажут они, Паша, что ты крикун, грубиян. И к товарищу Архангельской подойдут: это ничего, что вы всё расстраивались да людей одергивали. Вы сил не жалели, смерти не боялись. И вы, дети, не горюйте. Сейчас мы вами займемся. Вы весело держались, не верили, что умрете. Все вы, товарищи, такие будни перенесли, без всякого праздника, что мы вас… мы вам… Архангельская выходит из-за ширмы.

Марфа. Можно к ней?

Архангельская. Не знаю.

Марфа бежит за ширмы. Опускается на колени возле койки.

Ну что? Чего вы, Ольга Петровна, глядите на меня? У бедняги пульс не прощупывается.

Ольга Петровна. Ну, это уж я не знаю, как назвать.

Архангельская. Дыхания я не могу уловить.

Ольга Петровна. Это надо же!

Архангельская. Что я могу сделать? Чем я могу помочь? Я не бог!

Марфа. Не сдавайся, дорогая, очнись, дорогая, я с тобой! Во мне силы много! Пусть наша жизнь на куски разорвалась — я все соберу, все сошью. Я не отдам тебя, не отдам. Очнись, доченька, не сдавайся, доченька! Я тут! Я тут!

Очень явственный вой самолета.

Архангельская. Опять летаешь? Летай, летай! За все ответишь, за все ответишь, за все ответишь, дьявол!

ЗАНАВЕС

Следующая страница (3)

Права на все публикуемые произведения принадлежат потомкам Е. Шварца

Евгений Шварц был и остается одним из самых популярных драматургов — его пьесы идут на подмостках всей страны. Теперь вы можете прочитать их на нашем сайте.

Первые рассказы Шварца появились на страницах детских журналов «Чиж» и «Еж», но полюбились они не только детям, но и взрослым.

По сценариям Шварца сняты любимые всеми фильмы «Золушка» и «Снежная королева», а его «Дон Кихот» инсценировался дважды.

Стихотворные работы Е. Шварца известны гораздо менее, чем его пьесы и рассказы.