История

Н.П. Акимов

Артисты

Спектакли

Читальный зал

Общение

Написать письмо
Дела давно минувших днейЗаметки из осветительской ложиНовейшая историяО Т.С. Казаковой
Стефания Граурогкайте

У нее трудная для русского уха и языка фамилия. Поэтому когда она только начинала работать в Петербурге, на вопрос: «Кто у вас делает костюмы?» — работники театра начинали объяснять: «Стефания… м-м-м… ну, вы знаете, такая художница…» Теперь на тот же вопрос работники театра спокойно отвечают: «Стефания», — и никому в голову не приходит ничего уточнять. Потому что Стефания у нас в городе одна.

— Я поздно окончила Академию — я начала рисовать только в 23 года. Вышла замуж, родился ребенок, и я подумала: «А что, в жизни уже все?! Больше ничего не будет?!» У меня была подруга — мы вместе с детьми гуляли, она мне все время рассказывала, как ходит вечерами в студию к одному художнику рисовать, какие где выставки, как это интересно… И как-то я вернулась домой и подумала: раз ни на что не гожусь, может, художником стать? Все были очень удивлены такому решению, никто меня не поддерживал — кроме мамы. И я пошла в ту студию, о которой мне подруга говорила. Пришла, села, мне педагог — замечательный был человек и прекрасный учитель — показал все, от начала до конца, как бумагу прикрепить, как карандаш держать, как пропорции измерять, и я начала рисовать гипс. А когда урок заканчивался, он ко мне подошел и сказал: «У тебя очень хорошая рука, и ты очень свободна».

Но тем не менее, в Академию я поступила с пятого раза. Это были пять лет такой борьбы, такого отчаяния! Ребенок был совсем маленький, я должна была работать… Я десять лет шила на оверлоке, три часа в день выискивала, чтобы порисовать, и снова шила до утра. Я прекрасно умею шить колготки — невероятными скоростями, всяческий серийный трикотаж, и этим я занималась до того времени, пока не рухнул Советский Союз, пока не начали разрушаться фабрики. Я была уже на четвертом курсе, мне приходилось содержать себя и ребенка, и я начала шить одежду знакомым: блузки, юбки, пальто, шубы… Теперь я говорю про себя: я — художник-ремесленник, человек из народа!

Где-то, как все, около тридцати лет, летом взяла Евангелие, читала и думала: о, как умно написано! Возникла заинтересованность — как у всех, наверное, кто возвращается к Евангелию, в детстве прочитанному и потом оставленному на время, — какая это красота! И я прямым ходом — в костел. Часовенки, алтари, рясы, одеяния ксендзов я придумывала и делала, сама, руками. Это, я считаю, был мой самый светлый период. В этом порыве я возобновила в Литве выставки христианского искусства в Духовной семинарии, которые прекратились еще до войны. Там был музей, я стала организовывать эти выставки, провела четыре и сделала цикл картин, которые никогда в жизни, наверное, не повторю. А когда я уехала из Литвы, эти выставки не прекратили существовать, и люди, которые сейчас ими занимаются, меня уже не знают, но постоянно приглашают участвовать и мне рассказывают, какие это нужные и хорошие выставки, какая у них давняя история… Это очень смешно, но меня радует, что мое дело прижилось.

А потом Эмиль Капелюш увидел мои работы, мы с ним поехали в Германию, и после этого я появилась в Петербурге, стала делать костюмы к спектаклю «Буря» в Театре имени Комиссаржевской.

Оказывается, появление Стефании в Петербурге связано не с режиссером Владимиром Тумановым, которому она приходится женой, а с художником Эмилем Капелюшем, с которым она дружит с давних пор. А вообще, все жизненно важные и поворотные события в ее судьбе оказываются случайными, и на вопросы «Как состоялось то, как возникло это?» Стефания обезоруживающе улыбается: «Да как-то само по себе…»

— Туманов делал в Туле дипломную работу, мы жили в гостинице, я ждала ребенка, не работала, потому что лентяйка всегда ужасная была… Должен был приехать Капелюш оформлять тумановский спектакль. Рано утром, в шесть часов, Туманов пошел на вокзал встречать Капелюша, меня закрыл на ключ, через какое-то время стук в дверь и голос: «Здравствуйте, это Эмиль Капелюш, я приехал!» Оказывается, они разминулись. Я ему открыть не могла, потому что Туманов ключ унес с собой, и мы так и познакомились через дверь и долго разговаривали, пока не пришел Туманов.

А потом я вернулась в Литву, и когда к ним в Петербург приезжала, все были уже состоявшиеся режиссеры и художники, а я что? Швея и швея. Но всякий раз, когда мы встречались или собирались компанией, Эмиль подходил, садился рядом — у него всегда было желание со мной поговорить. И когда познакомились как коллеги, оказалось, что по-человечески мы знакомы уже двадцать лет.

А в театр я пошла, потому что… ну это же естественно, кто бы не пошел? Это же так интересно! Но я не думала, что так надолго там останусь. Честно говоря, я вообще ничего не думала. Мне предложили пойти — я и пошла. Мне было интересно, я в это и «влетела». В «Буре» я почти все своими руками сделала, там процентов 80 ручной работы. Сама делаю костюмы там, где нужен очень сильный энергетический заряд, где есть мистика какая-то, — а этого я не могу объяснить другому, мне проще все сделать самой. И очень быстро, между прочим, мы «Бурю» сделали, почти за месяц.

Потом мы с Капелюшем поехали в Ригу, потом снова в Петербурге в «Балтийском доме» «Без вины виноватых» делали, когда Туманов мною заинтересовался на девятнадцатый год нашего знакомства… И знаете, я стала очень счастливой. Потому что столько мелочей вокруг, на которые я научилась обращать внимание и которые радуют!

Стефания — художник по костюмам. И все это знают. Однако в последнее время она делает и сценографическое решение тоже.

— Я никогда не формулировала, что такое хороший костюм, но думаю так: у артиста должна пробудиться энергия от костюма, костюм не должен заглушить лицо, стать, всю человеческую красоту. Конечно, если тебе задачу поставили: пусть выйдет костюм и ходит по сцене, — тогда другое дело, но, как правило, задача твоя — чтобы человек был как оголенный. Костюм, даже очень яркий, красочный, эффектный, не должен отвлекать, не должен мешать никому, ни зрителю, ни артисту.

Когда от меня требуют точный костюм эпохи, я всегда радуюсь и думаю: «Ну вот наконец-то! Я возьму себя в руки и сделаю, как надо, как положено, как на картинке!» И тем не менее, как ни стараюсь, как ни насыщаюсь этой эпохой, — в результате я делаю импровизацию на тему эпохи. От того, что я работала в костеле, я много думала про пространство, так что когда я начала делать что-то в пространстве сцены, мне не было особенно трудно. В сценографии меня захватывает стихия линии, та же, что и в графике, — вертикаль, горизонталь, круг, полумесяц, — ведь линию чуть поверни — одно состояние, в сторону наклони — другое. Линией можно выразить все чувства и состояния.

Ссценографию сделать мне первым предложил Туманов. Но в Петербурге я как сценограф и полноценный постановщик открылась в Театре Комедии на «Яблочном воре», в работе с Татьяной Казаковой. Из того, что я сделала в Питере, я считаю его самой большой своей удачей. Я, когда мы готовим спектакль, слушаю режиссера, сама почти не говорю. Актера тоже слушаю, потому что бывает очень неприятно, когда человеку не нравится то, что на него надели. Я всегда думаю: «Как же он будет в этом играть, если ему даже надевать это не хочется!» И конечно, стараюсь — не пристроиться к нему, но найти что-то, чтоб ему было хорошо, чтоб он сказал: «Да, это моё!» Если делаю только костюмы в спектакле, я, конечно, слушаю и режиссера, и сценографа. Но, наверное, режиссера больше. Или даже так: того, чью большую заинтересованность во мне я чувствую. Кто во мне больше заинтересован — за тем я и иду. Вот Татьяна Казакова во мне заинтересована очень — естественно, я иду в ее сторону.

Если мне кажется, что режиссер несет полную ахинею, — значит, он обо мне думает, что я несу полную ахинею. Мы в работе всегда равноправны. И если нам кажется, что мы болтаем чепуху — значит, мы просто друг друга не слышим. Я же — вторая ступенька после режиссера, я все равно должна в него вслушиваться, не отпускать себя, идти, идти и идти за ним, чтобы был хороший результат. Вообще, когда мне что-то предлагают в работе, я не задумываюсь, правильно ли это, стоит ли это пробовать, — я слушаю и иду напролом. Надо просто слушать и смотреть, и еще надо не лениться.

Рассказа о том, в каких творческих и технических муках рождался какой спектакль, от Стефании не добьешься. У нее все — игра обстоятельств, все — забавные совпадения. Ты ей серьезные вопросы: «Как сложилось ваше сотрудничество с Александром Орловым?» или «Какой образ вы задумывали в „Учителе ритмики“ в ТЮЗе, где сочетались некрашеное дерево и изобилие цветов?» — а она в ответ опять улыбается:

— С Александром Орловым мы вместе летели в Новосибирск. Я ехала делать «Бабьи сплетни», а он — «Кроткую». Сидели в самолете, разговаривали, я спрашиваю: «А где твой макет?» — «А вот здесь. В чемоданчике…» — «И эскизы костюмов тоже там?» — «Нет, эскизы ты вот, как приедем, нарисуешь…» Ну, я приехала и нарисовала.

А цветы в «Учителе ритмики» появились уже перед премьерой. Там, вокруг помоста, должна была быть вода. Но когда на прогоне налили воды, оказалось, что ее не видно. Мы сидели грустные, смотрели на все это, и я Туманову говорю: «А тебе не кажется, что тут должны быть цветы? Чтобы подмостки как будто лежали на цветах?» У меня в мастерской было невероятное количество цветов, я мгновенно поехала, привезла их все, мы их в банки расставили — вот и все…

В костюмах, ею сделанных, в декорациях, ею придуманных, проступают знаки литовской культуры. Вроде все то же самое, что и у нас, — да не то же. Чуть более матово блестит вышивка на подоле платья, чуть тише плещется вода, чуть белее обструганное дерево, чуть мягче тона, чуть резче контрасты.

— Вода, огонь, дерево возникают неосознанно. У меня есть два цикла по двадцать картин, «Вода» и «Лес». «Воду» еще называют «Морем» — это очень большие листы бумаги, картины нарисованы синей тушью, и когда складываешь их все блоком — ощущение, что на тебя хлещет волна. Это все я делала, лишь окончив Академию. Тоже рисовала, ни о чем особо не думая, и только когда уже эти картины стали участвовать в выставках, я начала наблюдать, думать — и видеть знаки, которые появились подсознательно. Наверное, они заложены где-то в нас.

Когда я необычайно устаю, когда уже начался эмоциональный спад, когда такое состояние, как будто уже не дышится, — я еду в Литву, хоть на один день. И когда возвращаюсь обратно, выхожу здесь из поезда — и у меня опять невероятно много сил! Родина меня подпитывает очень хорошо. Но в России мне очень интересно. Мне повезло, что я с литовской школой попала в Россию и получила здесь фактически вторую школу, произошло прекрасное соединение.

Меня будит только Россия, только Петербург. Я ведь лентяйка и мечтательница, всегда хотела только любить, гулять, мечтать, — а эта жизнь меня будит. Мне страшно нравится пребывать в этом состоянии: смотреть, слушать, рисовать, думать, — наверное, это состояние медитативное. Невероятная свобода, открытое дыхание, чистота, ты не врешь, ни от кого не зависишь, ни перед кем не прикидываешься, тебе не надо быть ни лучше, ни хуже.

Я никогда не отказывалась от работы. От работы нельзя отказываться. Все, что тебе предлагают, надо принимать — не брать, а принимать, впускать в себя. Потому что не мной это задумно, это ко мне пришло, а раз пришло — надо принимать. А еще, для себя, я занимаюсь графикой. Просто не могу не рисовать. И еще я святых рисую. Сейчас уже могу об этом сказать — я написала лик Спасителя, маслом, и оклад вышила — золотом, бисером… Так получилось, что я когда-то убежала от костела, здесь прошла театральный путь и опять иду туда же… Я сейчас работаю в театре. Но я думаю просто: я сюда пришла, совершенно ни о чем не думая, ничего не планируя, не загадывая, — значит, будет момент, когда я так же плавно отсюда и уйду. На эту жизнь, на театр, я смотрю как на явление очень хорошее, но временное. Уходить, хлопая дверью, через силу, вразрез складывающимся обстоятельствам, конечно, не буду. Но придет время — перейду во что-то Другое.

…А свою фотографию для иллюстрации Стефания выбрала сама. «Она мне очень нравится, в ней мое настроение, она живая, и я ее поэтому очень люблю. Ну и что, что меня на ней почти не видно?!.»



(c)2003 г. Статья. Александра Елисеева. «Театральный Петербург». № 13 (52), август.
Материал публикуется с разрешения автора, по вопросам перепубликации обращайтесь к Александрe Елисеевoй.

На тему

Дела давно минувших дней

Заметки из осветительской ложи

Новейшая история

О Т. С. Казаковой

О сайте Об авторских правах