История

Н.П. Акимов

Артисты

Спектакли

Читальный зал

Общение

Написать письмо
Дела давно минувших днейЗаметки из осветительской ложиНовейшая историяО Т.С. Казаковой
Художественный руководитель театра —
Заслуженный деятель искусств России
Татьяна Сергеевна
Казакова

Когда в Петербурге возникло поветрие — переименовывать театры по местоположению, по поводу Театра комедии веселились: будет называться «Театр в Елисеевском». Театр комедии — место загадочное. С одной стороны, комедия, несмотря ни на что считающаяся низким жанром, с другой стороны, традиции одного из величайших режиссеров двадцатого века. С одной стороны, близость к интересам публики — мало что пользуется таким спросом, как хороший комедийный спектакль, — с другой стороны, идущие на встречу с искусством непременно должны пройти мимо гастронома, что как-то разрушает высокий настрой.

Чем же все-таки живет Театр комедии сегодня? По городу ходят слухи, будто там что-то неладно, как в Датском королевстве, но никто не может определенно сказать, что именно. А зритель забивает залы едва ли не каждый вечер, обеспечивая театру аншлаги. Наверное, лучше всех о ситуации в театре может рассказать человек, от которого эта ситуация зависит, который эту ситуацию формирует, — главный режиссер. Такие разговоры всегда начинаются одинаково — для разгона собеседники обсуждают минувший сезон и планы на ближайшее будущее. Такие разговоры всегда начинаются одинаково — для разгона собеседники обсуждают минувший сезон и планы на ближайшее будущее.

— Прошедший сезон у нас был знаменательным — мы отмечали столетие Николая Павловича Акимова. Отнеслись мы к этому празднику очень серьезно. Я считала для себя долгом чести это сделать. Акимов был уникальный человек, очень редкий художник и режиссер одновременно, он пришел в этот дом и сделал из него Театр. «Театр» — не ряд спектаклей, а Театр со своим почерком, со своей мажорной интонацией. И несмотря на всю драматичность судьбы, остался человеком бесконечно жизнелюбивым, жизнерадостным. Любил жизнь, любил женщин, любил рисовать, был жаден до жизни необыкновенно. И я ставила вечер памяти Акимова с надеждой, что люди, приходящие в театр, смотрели бы на эти фотографии, которые у нас на каждом этаже, и воспринимали бы его не как что-то чуждое, не как время прошедшее, а как что-то дорогое и близкое, как дело, которое сейчас надо продолжать. Мне кажется, со временем восприятие того, что было до нас, покрывается елеем и пылью. Появляется странная уверенность: это были замечательные люди, прожили восхитительную жизнь, были счастливы, а мы живем такой трудной жизнью… Но, на мой взгляд, когда мы относимся к прошлому серьезно и трезво, мы поступаем правильно. Мы должны вспоминать людей, которые жили до нас, проживали такую же жизнь, которую живем мы, те же события в театральной жизни… да и вообще, во всей жизни существуют одни и те же события: поступил в школу, закончил, женился, завел детей, потом пришла старость, — все одинаково. Так же и каждый режиссер: приходит в театр, ставит спектакли, ищет пьесы, хочет сделать что-то особенное… И оборачиваясь на то, что было, ты видишь только один опыт драгоценный — прожить свою собственную жизнь так, как человеку дано. Потому что ничего другого история искусства не оставляет. Петь нужно своим голосом, это для художника главное. Так получилось, что прошедший год был богат юбилеями — семидесятилетие Льва Максовича Милиндера, семидесятилетие Михаила Семеновича Светина, семидесятилетие Геннадия Ивановича Воропаева, сорок пять лет творческой деятельности Веры Александровны Карповой, восьмидесятилетие Владимира Никитовича Труханова — это все плеяда людей, которые долго работали в театре, стаж работы почти у всех — сорок лет. И вот так совпало: юбилей Акимова и юбилеи многих его актеров. И внезапное горе, которое случилось буквально за день до сбора труппы, — умер Геннадий Иванович Воропаев. Мы до сих пор не можем в это поверить и прийти в себя. Воропаев и при жизни был легендой — легендарным артистом акимовской труппы. Это был лирический герой Акимова. А ведь лирическому герою режиссер отдает душу, все самое сокровенное, все светлое. Вот таким героем в театре Шварца и Акимова был Геннадий Иванович Воропаев. Он пришел в театр в 1 959 году, дебютировал во втором возобновлении «Тени», которое делал сам Николай Павлович. И в этого Ученого из «Тени» были влюблены все — вся Москва, весь Ленинград и все города, где этот очень красивый мужчина выходил на подмостки. Вы знаете, он снимался и в кино — в «Вертикали», в «Олесе», — но как театральный артист он был очень значим как в биографии Театра комедии, так и в истинно нахимовском театре. Он сам очень любил и Николая Павловича, и Елену Владимировну Юнгер, она его считала своим настоящим, подлинным партнером… В гроб Воропаеву была положена пьеса «Дон Жуан», одна из последних лучших работ Акимова и одно из самых больших актерских достижений Геннадия Ивановича. Он бредил «Дон Жуаном», он читал его наизусть и очень тосковал по ушедшему времени. Безмерно жаль этого замечательного человека, совершенно редкого обаяния, который за всю жизнь никого не обидел, не оскорбил, жил необычайно щедро. И утрата эта очень тяжела. Но, как говорится в «Дяде Ване», «надо жить», надо думать о будущем. В планах наших — «Доктор философии», пьеса замечательного югославского комедиографа Бронислава Нушича, и детская сказка. После Нового года к репетициям «Виндзорских проказниц» приступает московский режиссер Валерий Саркисов, еще мы ведем переговоры с Геннадием Тростянецким, с Владимиром Тумановым, с Вениамином Фильштинским — об их заявках в наш репертуар.

— Вот придет к вам Туманов, принесет какую-нибудь пьесу Оли Мухиной, будет на нее ходить зритель, который привык совершенно к другому… Вы не ограничиваете приглашенных режиссеров в выборе мате риала?

— Существуют законы, на которых построено театральное дело. Режиссер сам выбирает пьесу, он должен сам хотеть ее поставить. Если актер выбирает себе и пьесу, и режиссера, мало что получится. Режиссер — пахарь, он возделывает эту землю, семена сеет, у него есть момент болезни, сумасшествия, влюбленности, как угодно это называйте. Иногда мы приглашаем режиссера с его материалом, иногда предлагаем сами. Но лучше, если режиссер придет с пьесой и с желанием ее поставить, и поставить именно у нас.

— И когда мы увидим спектакли Тростянецкого, Фильштинского, Туманова, Крамера?

— Мне кажется, брать пьесу и сразу намечать премьеру — это неправильно. Сейчас принято заключать с режиссером контракт: сегодня я заявляю пьесу, через три месяца выпускаю. А спектакль должен готовиться и выпускаться только тогда, когда он готов. Он может репетироваться год, может — полгода, но никак не меньше. Все, что меньше, ни к чему хорошему не приведет. Спектакль, как все живое, имеет свой закон жизни, свое протяжение, потому что когда люди выучивают текст и расходятся по мизансценам — это еще не значит, что работа закончена. Есть момент обживания, когда все чужое становится твоим. И хочется, чтобы люди спокойно репетировали, а спектакль выпускался тогда, когда он созрел. И потому у нас даются нормальные сроки для выпуска, чтобы не было такого: на старт, внимание — ух! И все. Драматический театр — это дела психотехники, психологическая вязь. Еще надо сказать, что мы ставим полностью на реконструкцию спектакль «Тень». Это была любимая пьеса Николая Павловича Акимова, он дважды при жизни к ней возвращался, первая постановка была в сороковом году, вторая — возобновление — в шестидесятом, потом в восьмидесятых годах Юрий Аксенов восстановил «Тень». Мы считаем, что этот спектакль должен быть постоянно в репертуаре театра, но чтобы он жил дальше, его нужно остановить, отрепетировать и выпустить совершенно новую версию. Все будет делаться заново, включая декорации и костюмы.

— Но это будет уже не нахимовский спектакль.

— Да. Откровенно говоря, у нас ведутся по этому поводу споры. Но я спросила абсолютно всех стариков, как они относятся к этой идее, и была поражена, что практически все были за новую версию. Проблема — как сохранять это дорогое, историческое в театре — на самом деле очень серьезная, и опыт «Принцессы Турандот» в Вахтанговском театре скорее печален, нежели радужен. Вахтанговцы повторили знаменитый спектакль один в один. А ведь люди не могут и не должны повторять чужое, они должны «рождать» что-то свое. Вот, в частности, Геннадий Иванович Воропаев не задумываясь сказал: «Конечно, новый спектакль! Потому что главное, чтобы это было что-то живое, свой взгляд». А «Тень» пользуется большим успехом, публика на нее ходит. Поэтому мы после Нового года останавливаем спектакль, с тем, чтобы в новом сезоне выпустить новый вариант, посвятив его памяти Николая Павловича Акимова.

- Какое причудливое сочетание: вы всегда считались ученицей Эфроса и сейчас наследуете Акимову…

— Я никогда этим вопросом не задавалась. Я всегда говорила: это Эфрос может сказать — или не сказать, — что я его ученица, а не я должна говорить это о себе. А что касается Акимова — просто так сложилась судьба, что я работаю в Театре комедии. Конечно, название обязывает. Люди приходят смотреть комедию. Но главное при этом — оставаться театром, низко не падать, не допускать на сцену такое, чтобы зритель посмеялся, вышел и забыл на следующий день. В театре должны быть комедии, но комедии разные, чтобы театр имел право называться Театром.

— Тогда давайте поговорим о банальном. О репертуарной политике.

— В Театре комедии она очень простая — я это всегда говорю, но пока я к этому только приближаюсь. В репертуаре должен быть Шекспир, Мольер, Шеридан, Теккерей, Грибоедов, Гоголь — вот тебе и репертуарная политика. Все великие комедиографы. Если еще добавить Эрдмана, Булгакова — это уже огромная палитра. Любой театр пытается совместить две вещи -и людям нравиться, потому что люди должны хотеть прийти в этот театр, — и не упасть до уровня ширпотреба, потому что бывает такое — зрительский успех огромный, а критика говорит, что это плохо, и не принимает. И эта полярность, на мой взгляд, сегодня очень сильна. Как мне кажется, публика не хочет смотреть драматические, проблемные вещи, которые всегда были гордостью драматического русского и советского театра. Люди не хотят страдать, они уже устали. Все кинулись в комедию, потому что она желанна. Время такое, такие запросы. А что делать с трагедией? Если ты сейчас трагедию не сделаешь, то потом не знаешь, как за нее взяться. Люди, которые долго этого не играют, потом не знают, как это играть. Время уходит, навыки, привычки… Потом, комедия имеет и свои отрицательные, очень сильные, черты. Например, когда артист постоянно слышит определенную реакцию зала, и вдруг этой реакции нет, — он начинает сходить с ума, забывает, зачем он здесь и что он делает, он готов на все, лишь бы услышать желанный смех. Если нет режиссера постановки, режиссером становится публика. И нужен ум, определенный уровень культуры и школа у артиста, чтобы не идти у нее на поводу. А это ведь становится наркотиком — привычная реакция зала. Она и развращает, и разрушает артиста, и все штампы идут от нее. — И как с этим бороться? — Мне кажется, прежде всего должна быть режиссерская рука, и не одна. Нужны разные режиссеры. Нужна поддержка критики, чтобы артисты знали, что за ними смотрят. Нужны разные драматургические вещи, разные задачи. И очень важна некая атмосфера, среда внутри театра, которая диктует: что хорошо, что плохо. Например, в Театре Ленсовета до сих пор любят и помнят Фрейндлих, там есть некая планка поколения, которое помнит театр этого периода. И они, внутри самого театра, не дают опускаться ниже определенного уровня.

— Если речь зашла о режиссерской руке. Разные режиссеры часто не уживаются вместе…

— Да, сильная опека над приглашенным режиссером приводит результат работы к нулю. С другой стороны, когда человек выпускает спектакль неполноценным, встает вопрос: что делать? Выпускать как есть? В конце концов, там стоит не моя фамилия. Или вмешиваться и доделывать? Как мы знаем, вмешивались даже Товстоногов и Владимиров. Публика, которая приходит в театр, не разбирает, что за режиссер в афише. Ей нужен качественный хороший спектакль. Если ты понимаешь, что эта пьеса хорошо пойдет, что там есть артисты, которые могут хорошо работать, тогда ты поддерживаешь и доводишь работу до конца. А иногда лучше не трогать, публика сама решит: надо ей это или нет.

— Вы представляете себе вашу публику?

— Конечно. Я всегда возвращаюсь после спектакля в кабинет вместе с людьми, выходящими из зала, слушаю, что они говорят. Если они идут и разговаривают о своих проблемах, значит, они о спектакле забыли. А когда они останавливаются у фотографий, записывают репертуар на будущее — это прекрасно.

 — Когда вы выбираете материал, на кого вы ориентируетесь? Для кого вы ставите?

- Во-первых, я выбираю материал, который мне нравится, а во-вторых, такой, про который считаю, что это будут смотреть. Можно ставить замысловатый спектакль, в нем что-то шифровать, говорить, что это гениально, но если публика не смотрит, если она уходит, если с ней нет контакта… — нужно ли это? Очень многие экспериментальные работы, даже великого прошлого, не пользовались успехом. Зритель ведь, в общем, ориентирован на некий средний результат — в классическом, хорошем смысле. Должно быть понятно, про что история, понятно, кто хороший, кто плохой, кто за что борется и кому сопереживать. Сегодняшняя публика, на мой взгляд, хочет за кого-то именно переживать, она хочет тепла, она хочет героя. Люди приходят в театр добирать дыхание, они чувствуют острую потребность в душевности. Общее дыхание зрительного зала и сцены, если это хороший спектакль, рождает совершенно замечательную атмосферу. А это значит, что они придут в театр еще раз.

Информация будет добавлена

© 2001 г. Беседу вела Елизавета Тверская

На тему

Дела давно минувших дней

Заметки из осветительской ложи

Новейшая история

О Т. С. Казаковой

О сайте Об авторских правах