История

Н.П. Акимов

Артисты

Спектакли

Читальный зал

Общение

Написать письмо
Дела давно минувших днейЗаметки из осветительской ложиНовейшая историяО Т.С. Казаковой
Вечер второй.

Трудно вместить все воспоминания и размышления в короткий рассказ. Тем паче, что «за кадром» остается воспоминаний несоизмеримо больше, чем в рамках моего графоманства. Однако ж вряд ли кому-то интересно будет читать (а может, и вредно для здоровья) все, что является только «моим». Ведь, Слава Богу, каждый, кто сейчас читает эти строки, имеет «только свое» и относительно Театра и относительно жизни вообще. Ну, закончим с лирическими отступлениями и перейдем к «живому русскому языку». В стихах. Итак, автор — Ершов. Режиссер — Макаров. Перед нами чудо-спектакль «Конек-Горбунок».

Театральная общественность утверждает, что различных граничащих с гениальностью версий этого бессмертного произведения сцена знала немало. Причем, большей частью из них может похвалиться именно Петербург. Но в Театре Комедии еще и пели. И ансамбль живой в первые годы имелся. Потом упразднили, по нескольким причинам, одной из которых являлось всем известное всем нежелание платить «лишние деньги», а второй причина, о которой «писать не велено».

Начиналось все с декорации. Первое время в зал выстраивали деревянный помост, который перекрывал несколько первых рядов — так раньше на многих спектаклях делали — эпоха монументализма (честно говоря, плохо помню, делали ли это в последние годы). И вообще, вся декорация была из, как казалось, не струганного дерева и занавесок, сшитых из лоскутков. Примерно то же самое прослеживалось в костюмах. Правда, сам Конек-Горбунок впервые появлялся в какой-то железной кольчуге, но с уменьшением Горбунков в росте (об этом ниже) кольчуга самоотменилась — а то пришлось бы доставать коняшку из-под груды металлолома.

На сцене появлялся Ведущий (в «мои годы» практически бессменный Назикян). В сером ватнике с нашитыми на него цветочками и в шапке-ушанке. Эдакий парень из российской глубинки. И слегка сокращенными стихами доносил до нас историю жизни Ивана и его братьев. Что еще можно было бы назвать необычным — это то, что все актеры (кроме главных героев, естественно) играли несколько ролей за время спектакля. Например, Старший брат, он же Спальник, он же Месяц-месяцович. Ну и так далее. Все пели. В живую, что приятно радовало. А когда Иван — Васильев начинал играть на баяне, при этом ходил и разговаривал, просто можно было от радости в обморок упасть за качество актерской игры. Да и вообще, этот спектакль как-то всегда от души шел. И народ в зале был, на мой взгляд, того же мнения. Актерский состав со временем слегка менялся. И вдруг я заметила, что два актера, насладившись, видимо, нашими сказками, даже отправились жить за рубеж. И вот как-то, уж не помню зимним или летним утром, на роль Конька ввели тогда еще студента, а нынче бАААльшую звезду российских сериалов Васю Рогова. Ой! Пардон! Андрея Федорцова. Причем, на взгляд нашей местной «театральной общественности» это было мудрым решением. Андрей играл усердно, от этого было ощущение, что слегка нервно. Когда Иван и Конек скакали за чем-то очередным из списка неугомонного Царя (а сделана эта скачка была в виде танца), в зале стоял такой грохот, что уверена, часть народа думала, что Конек подкован по-настоящему. Андрей с таким усердием прыгал, что была вероятность провалиться в Елисеевский магазин. А особенно лично меня покоряла сцена разговора Конька с Иваном: «Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил?» Тут нужно сделать маленькое «образовательное» отступление. На первом курсе театрального института хорошо и долго преподают раздел «актерские приспособления». Ну, ведь действительно скучно смотреть на актера на сцене, когда он еще ничего не делает, а только «текст произносит». Но на первом-то курсе студенты (а фактически, дети) еще плохо понимают, что «держать зал» — это не обязательно кувыркаться и паясничать. Они активно занимаются «работой с воображаемыми предметами» и едят без ложек и тарелок, и курят без сигарет. Наш Конек шил. Свою сбрую. Сбруя была единственным настоящим предметом и явлением этой сцены. То есть, нет. Он очень усердно (при этом сидя на переднем плане в луче прожектора) доставал воображаемую нитку с иголкой, воображаемо шил и воображаемо откусывал остаток нитки. «Перетягивая одеяло» данной сцены на себя. Уж не могу вспомнить, чем там Иван в это время занимался — думаю, этого даже сам Иван не вспомнит — внимание зала напрочь закреплялось процессом шитья, силой актерского воображения (а не режиссерской задачей) вставленного в эту сцену. Так что вот как учились наши звезды.

Еще этот спектакль регулярно вставляли в «книжкину неделю». Для чего его сокращали почти в два раза, получая «краткое содержание» от Ершова. Не знаю, существует ли этот ужас сейчас, но «в старые добрые время» каникулы (чаще всего зимние) объявлялись «неделей борьбы за превращение Маугли в человека». Мэрия уговаривала (могу себе представить КАК) отдельные театры «оказать помощь» образованию и развозила в обреченные оплоты культуры сладкие подарки и книжки. По школам раздавались бесплатные пригласительные, и утром школьники младших классов, насладившись искусством, получали «сладкий» подарок, а вечером их старшие товарищи — книгу — источник знаний. И просветленными они разбредались по домам.

Реально же картина выглядела так: толпы детей, затаптывая учителей и отдельные родительские экземпляры, сначала врывались в зал с шумом и криками, достойными целой стаи Маугли, потом в примерно таком же шуме и гиканье проносился спектакль. Иначе сказать нельзя — иногда можно было не утруждаться текст произносить — его бы все равно никто не услышал. Правда, утренние спектакли были спокойнее вечерних, на которых занавес закрывали иногда минут через 15 после начала, а перед спектаклем объявляли, что «в зале запрещается курить и есть семечки».

И, в конце концов, дети вырывались в фойе с видом несколько месяцев не евших дикарей и, снося все и всех на своем пути, летели к столам, где выдавались подарки. Столы же напоминали баррикады времен французской революции, а народ, раздававший подарки (свой же, театральный), к вечеру не мог разговаривать и двигаться. Вот так искусство облагораживало человека.

Видимо, понимая, что этот спектакль «закалился в боях», его даже послали на фестиваль в Югославию, естественно, вместе со всеми, кто в нем так героически играл. А в Югославии в то время велись кое-где военные действия. И все хоть и шутили, но все-таки слегка переживали. Однако, к счастью, все закончилось благополучно. Спектакль в конце -концов сняли, а вместо него поставили «Два клена», что вызвало некоторую грусть в душе. Да что там, до сих пор вызывает. Хотя, говорят, некоторые детские спектакли последних лет тоже весьма хороши. Что ж. Это радует. Ведь для детей нужно, как для себя. Только лучше !!!

Еще мне хочется посвятить пару слов спектаклю «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Но, перечитав первую часть сегодняшнего «бумагомарательства» (интересно, а есть уже такое слово «компьютеромарательство»?), я поняла, что как-то философски сегодня настроена. А «Урфин Джюс и его сыновья» требуют совершенно другого подхода. Потому что мало что может сравниться с этим спектаклем.

Иллюстрации будут добавлены.


© 2004 г. Юлия Слепкан. Все заметки написаны специально для этого сайта. По всем вопросам пишите на aki@komedia.ru

На тему

Дела давно минувших дней

Заметки из осветительской ложи

Новейшая история

О Т. С. Казаковой

О сайте Об авторских правах