История

Н.П. Акимов

Артисты

Спектакли

Читальный зал

Общение

Написать письмо
Дела давно минувших днейЗаметки из просветительской ложиНовейшая историяО Т.С. Казаковой
Вечер четвертый.

А не пришло ли время замахнуться, так сказать, на Вильяма нашего Шекспира? А почему бы и нет? Ведь постановок по его пьесам Театр Комедии знал немало. Мне же довелось увидеть две: «Укрощение строптивой» и «12 ночь». Начнем с «Укрощения». Надо сказать, что не каждый зритель, купивший билет, понимал, что ему предстоит смотреть вечером. Хотя, это я, наверное, слишком. И все же. Необычность спектакля начиналась уже от входа, где висят анонсы вечернего спектакля. Потому что вместо слов «Укрощение строптивой» под фотографией сцены из спектакля значилось: «The Taming of the Schrew»…

Представьте себе эдакий частокол-забор: большие плоские жестяные каркасы то ли в виде фигуры женщины (потому как сверху наблюдалось что-то в виде овала-головы), то ли какие-то рыцари в плащи закутанные, потому что каркасы были обтянуты темной тканью. Слева огромная кровать и стул-трон для Лорда. Вот, собственно, и вся декорация.

Большинство из тех, кто когда-либо читал «Укрощение строптивой», наверняка помнит хотя бы приблизительно содержание пьесы. Слегка неуравновешенный Петруччо всеми правдами и неправдами укрощает строптивую и не дающую жизни окружающим (которых, надо сказать, немало) Катарину. Вот, собственно, и вся комедия. А многие ли помнят, что Шекспир применил в ней свой любимый прием: Лорд уговаривает артистов разыграть пьесу перед персонажем по имени Слай, пьянчужкой, которого Лорд подобрал на улице, переодел в дорогое платье и решил «поставить эксперимент»: «узнает этот нищий сам себя?». Актеры ему в этом деле всячески помогают, потому что всегда готовы к розыгрышам. И вот так они слегка сводят с ума не помнящего себя (теперь уже от радости) Слая, который в конце концов поверил-таки, что он Лорд (представляю, какого ему было «просыпаться» — но в пьесе об этом не говорится).

А вот режиссер Владимир Рубанов взял за основу своей постановки как раз «социальную сторону проблемы». У него главным был медник Слай, который мерзко и противно издевался над угнетенными актерами, хотя, по сути, сам был игрушкой в руках Лорда. А подневольные актеры вынуждены были «ломать комедию» перед пьяным и слегка диким Слаем, в угоду «сильным мира сего».

Актеров на сцену в этот вечер выходило немало. Вероятно, это период такой был — чем больше, тем лучше. Даже помост достраивали в зал. Поскольку ни задуманная режиссером декорация, ни мизансцены в узкое пространство сцены театра Комедии не вписывались. И при этом все равно было ощущение, что им там, бедным, тесновато как-то. Но, вероятно, это был такой художественный прием, который помогал зрителям воспринимать идею с должным пониманием. Да! Тут маленькое лирическое отступление. Не знаю, как вы, читающие это, относитесь к тому, о чем будет сказано ниже, поэтому извините, если оскорблю чьи-то чувства. Я, например, к нижеописанному отношусь с опаской. Итак. Как все же вы относитесь к тому, что на сцену театров, порой, выходят непрофессиональные актеры? Если те, кто любят позлорадствовать по этому поводу, думают, что это ноу-хау Татьяны Сергеевны Казаковой, они глубоко заблуждаются. Такое было, есть и будет. Правда, случаются и удачные находки. Пусть простит меня Татьяна Сергеевна. Выход на сцену всех, от костюмеров и монтировщиков до заведующих постановочной частью, в ее спектаклях впечатляет не очень. Ну, меня во всяком случае. Можете списать это на мое личное мнение. Кстати, я совершенно нормально отношусь к тому, что в спектаклях играют дети, студенты театральных ВУЗов и даже монтировщики. Если они хотя бы чуть-чуть «пообтесаны» и понимают, что такое «культура сцены». Это не навык (хотя, и он тоже), это внутреннее ощущение. А совсем «с улицы» — это как-то не по театральному что ли… Вроде бы как книжка со сказками, за которую не совсем чистыми руками взялись. Все-таки театр — это профессия. Ведь актеры декорации не ставят? А билетеры, слава Богу, хирургами не работают. Почему же кто-то решил, что все подряд могут на сцену выходить? Конечно, если режиссер умный человек, он умеет соблюсти этот баланс. И «органичным непрофессионалом» легко заменит неорганичного выпускника театрального института. К успеху спектакля и общему удовольствию. Однако, к сожалению, чаще бывает наоборот. Сидишь в зале и думаешь, как бы помягче использовать выражение «зубы сводит» от потрясающей игры людей, имеющих и не имеющих красные дипломы разных престижных ВУЗов. Но что-то я отвлеклась. Это я все к тому, что в разных спектаклях Театра Комедии в разные годы на сцену выходили и непрофессионалы, и полупрофессионалы (студенты то есть), и профессионалы разного размера и мощи. Таланта, естественно. Вот и в «Укрощении строптивой» даже был свой маленький ансамбль с гитарами, флейтами и виолончелью, представленный Валерией Киселевой, радистом Димой и заведующим музыкальной частью Владимиром Александровичем Федоровым. Так как в их задачу входило молча играть, то смотрелись они весьма органично. Но это я так, просто к теме «человека на сцене театра». Вообще-то, спектакль этот действительно отличался от всех других. Если не считать небольшого музыкального фрагмента, исполняемого вышеуказанными музыкантами и шума, создаваемого персонажами-«артистами», в «Укрощении строптивой» вообще не было музыки! Можете себе представить спектакль Театра Комедии без музыки? А вот вам! И это была принципиальная позиция режиссера, насколько я понимаю. А ведь без музыки играть трудно. Не «спрячешься», если чего-то не доиграл или не додумал, за широкую и трогательную спину композитора. Так что все, кто говорят, что «Укрощение строптивой» был ужасный спектакль, не правы. Я начала понимать значение музыки и ее «вспомогательную» функцию (да еще какую!), когда начала заниматься режиссурой профессионально. В зале, в качестве зрителя, про это редко думается. Поэтому мне кажется, «Укрощение» был в своем роде спектакль-учебник «Как удержать внимание зала, не прибегая к спасательным средствам». А это уже немало.

Составов исполнителей было два (и оба вполне звездные). В одном Петруччо-Катарина — Датешидзе-Мазуркевич (к концу казалось — и правда, друг друга убьют), а в другом — Цветкова-Лазарев. Тут все было гораздо спокойней. Я все время размышляла над вопросом, что этому составу пора на гастроли в Иерусалим. Или в Одессу, на худой конец. Они играли по принципу «кто кого перехитрит», от этого ощущение «принадлежности к Шекспиру» с его страстями и противоречиями терялось. Но, наверное, в их интерпретации, как говориться, «имело право на жизнь». Мне, правда, больше импонировали «страсти в клочья» первого состава J. Кроме главных героев были и другие не менее яркие и шумные: Равикович, Васильев, Никитенко, Котов, Гудова, Ларионова, Воропаев, Назикян.

И вот вся эта пестрая компания разыгрывала почти два часа жуткую комедию перед спящим нетрезвым Слаем. Не без усердия и удовольствия разыгрывала. Эдакие Бременские музыканты в шекспировском прочтении. Но чем дальше, то есть, чем ближе к концу, тем ярче вырисовывался конфликт, заложенный режиссером Рубановым (но никак не Шекспиром. Ну, может в «Гамлете»… Но явно не в «Укрощении»). Однако конфликт до боли знакомый и до боли понятный каждому нормальному человеку творчества. Конфликт между Художником и обществом. Злым, пьяным и туповатым, как Слай, и жестоким, хитрым и лицемерным, как Лорд. От этого становилось как-то тепло (думалось: это ж надо, и у Вильяма нашего, так сказать, Шекспира схожие проблемы!) и чуть-чуть жутко. Это ж надо — 400 лет, а мы все там же и главное, мы все те же! В конце «Катарина» под жуткий храп и оскорбления Слая и полные снобизма поступки Лорда пыталась произнести свой героический монолог «о верности мужу», однако он прерывался на полуслове…

Каждый волен увидеть в классических произведениях то, что хочет, может, что по силам. Физическим и душевным. Когда я вспоминаю спектакль «Укрощение строптивой», я понимаю, что это было не самое худшее, что довелось мне в жизни увидеть. Особенно для еще не сформировавшейся юношеской души, которая и ищет и должна хотя бы изредка находить ответы на свои вопросы. А иначе жизнь пуста и бесперспективна. А разве хорошо разувериться в жизни в двадцать лет? И ведь это не велосипед выдумывать, окружая себя надуманным философским миром, глубину которого душа пока постичь не в силах, делать вид, пыжиться, что ты сильнее и мудрее, чем есть на самом деле. Зачем? Когда можно Шекспира открыть и поискать, что нужно. А если непонятно, в театр пойти и попытаться постичь, какими глазами на это смотрят другие, пока более опытные и мудрые люди. И философия перестанет быть надуманной. Появится обычная человеческая позиция. Взгляд на мир с высоты прожитого. Большого или маленького — не важно. СВОЕГО!

Кроме всего философского и талантливого (естественно!) спектакль этот запомнился мне одним забавным случаем. Наверное, все читающие знают, что в театре не рекомендуется заводить зверей. Во всяком случае тех, которые могут передвигаться по театру свободно, то есть кошек, собак, черепах и слонов (увидите слона, расхаживающего по фойе, знайте — не настоящий театр. Или слон). А все это потому, что существует известное выражение, доставляющее радость всем активистам Гринписа: «детей и животных на сцене не переиграть». А как животное или чей-то ребенок «выйдет из-под контроля» прямо на сцену во время объяснений в любви двух народных и очень известных артистов! Это ж конфуз какой! Весь зал бросит смотреть страсти и начнет делать «кис-кис», хуже того — смеяться! Вот и не заводят животных. Разве что попугая в клетке. И то немого от рождения. Но, как известно, кошки — это не только гроза артистов, мартовские концерты и вечные проблемы с котятами. Кошки и коты — это такие существа, которые иногда, если могут, ловят мышей. А мышей в театрах предостаточно. Потому что здания театров, обычно, не в новостройках располагаются. А в Театре Комедии есть один усугубляющий все дело факт — Елисеевский магазин. Ну, в общем, вы поняли. Забрела на сцену Театра Комедии мышь. И если кошку можно если не переиграть, то хотя бы поймать «на колбасу и ласку», то мышь нельзя поймать категорически. Особенно во время спектакля. Тут вся система Станиславского летит к чертям. Проверено.

Хуже всех было Лорду. В исполнении Геннадия Ивановича Воропаева. Всем остальным артистам можно было, «руководствуясь рисунком роли» периодически выбегать за кулисы и там смеяться, сколько душе угодно. А «Лорд» весь спектакль должен был сидеть на сцене и любоваться игрой «артистов». Ну и мышью, естественно, которая, нисколько не пугаясь мощных софитов и зрительских аплодисментов, прогуливалась из конца в конец сцены с видом, полным невозмутимого достоинства. Она то садилась и вполне осмысленно разглядывала зал, то приходила к Лорду и тихонечко сидела у его ног. Через какое-то время Лорд исчез. Вышел за кулисы (что ему делать было запрещено вообще-то) и пропал (оказывается, со словами: «Я больше не могу, она на меня смотрит» ушел смеяться в гримерку. До конца спектакля). За всей этой, с позволения сказать, мышиной возней я наблюдала, естественно, из просветительской ложи. Да что там я. Половина театра. Про зрителей молчу. Они еще и билеты покупали, между прочим. И тут вдруг мышь исчезла из поля нашего зрения. Спектакль пошел своим чередом. Если не считать странных звуков, доносящихся из-за кулис и подозрительно раскачивающегося задника. Естественно, я, влекомая жаждой к приключениям, отправилась узнать, чем дело кончилось и «какой у мыши был конец». Да! Маленькое отступление. Между декорацией и задником в «Укрощении» было довольно большое пространство, где стояли стулья, и актеры в беседах о высоком и не очень дожидались своего выхода. Поднимаюсь я на сцену, естественно, за задником, и вижу, а точнее, сначала слышу топот бегущих ног, странное посапывание (как у собаки на охоте) и потом визг (представляете картина — визг шепотом! Спектакль все-таки идет!) всех участников спектакля женского пола, включая помрежа и реквизиторов, стоящих на стульях позади декорации: «Да, в конце концов, есть тут мужчины? Одну маленькую мышь поймать не могут!». В этот момент мимо меня пронеслись с победоносными воплями мужчины. Штуки четыре, не занятые в этот момент в сцене. Через минуту их сменила другая пара и, размахивая шляпами, туфлями и монтировочными молотками, погнала еще не раненого зверя в обратном (или только им одним известном) направлении. Я прямо залюбовалась этой картиной: вечная тяга мужчин к проявлению своей мужской силы и доблести на охоте и вечная склонность женщин к проявлению слабости в нужный момент и в нужном месте воплотилась в этот день за кулисами Театра Комедии в своем первобытном виде. Не хватало только шкур, палок-копалок и звучного улюлюканья.

Кстати, такой сумасшедший дом продолжался до конца спектакля. И это был, наверное, единственный раз, когда актеры сыграли, а зрители посмотрели комедию Вильяма нашего Шекспира, так сказать. «Укрощение строптивой» называется. Мыши.

Да! А мышь была поймана на следующий день костюмером Галей Павловой. Без шума и бурной радости. Обыкновенной стеклянной банкой. Прозаично как-то…

Иллюстрации будут добавлены.


© 2004 г. Юлия Слепкан. Все заметки написаны специально для этого сайта. По всем вопросам пишите на aki@komedia.ru

На тему

Дела давно минувших дней

Заметки из просветительской ложи

Новейшая история

О Т. С. Казаковой

О сайте Об авторских правах